Павел Пепперштейн — большое интервью для ÖMANKÖ

В марте этого года в музее современного искусства «Гараж» проходила выставка российского художника, писателя, музыкального исполнителя, теоретика искусства Павла Пепперштейна под названием «Человек как рамка для ландшафта». Персональная выставка — это попытка полноценной «инспекции» самых заметных и влиятельных мифов, созданных Пепперштейном в разное время — с 1970-х и до сегодняшнего дня. От изобретения новых стран и государств с подробной картографией, атрибутикой и тому подобного до экстатических или, наоборот, сверхпродуманных видений будущего мира, от религий, культов, верований и ритуалов до альтернативных реальностей, существующих в параллельных режимах и модальностях.

 

Ниже представляем интервью, подготовленное нашей командой еще марте, но по техническим причинам выпускаем его только сейчас.

 

Как вы сами сегодня сказали на пресс-конференции, выставляться в Гараже —это новый для вас опыт, так как проект достаточно молодой и амбициозный и ему пока тяжело конкурировать с классическими галереями и выставочными залами. Как вы думаете, что нужно новым проектам и людям, чтобы соперничать с грандами той или иной индустрии?

Я думаю, что всё нужное у Гаража уже есть. Это прежде всего совершенно замечательные люди: Антон Белов и его команда. Как говорил товарищ Сталин, “всё зависит от кадров”, и человеческий фактор никто не отменял— здесь мы и видим торжество этого принципа. Появляются замечательные люди и всё вокруг происходит замечательно. Этой конфигурации в данном случае вполне достаточно для успеха.

Большинство современных кадров проводят колоссальную часть времени в интернете. Вы же кажетесь человеком, далеким от сети. Тогда откуда вы черпаете вдохновение? 

Ну ото всюду. Могу изредка черпать его и из интернета, но с ним непосредственно я не общаюсь. Я с ним контактирую через посредников, и желательно, чтобы этим посредником была любимая девушка.

Для меня принципиально важно, что я не формирую запрос. Я не ищу чего-то, что мне интересно или нужно. Человека обогащает то, чего он не знает. То есть нечто непредсказуемое. Очень важно не знать, что именно тебе нужно. В сказках это описывается формулировкой “Принеси то, что дома не знаешь”. Во всех древних культурах сакральную роль играет неизвестное. Интернет, как он есть, этот момент игнорирует.

Фигура“ интернет-пользователя” вытеснила фигуру “телезрителя”. Я перестал быть “телезрителем” в тот момент, когда появился интернет. Но и не стал “интернет-пользователем”. Меня каким-то образом выбросило в прекрасный и роскошный вакуум в этот момент. Я перестал смотреть телевизор, но и компьютером я не обзавёлся. И оказался в этом смысле одинок.

То есть была фигура “человека-телезрителя”, на смену которой пришёл “интернет-пользователь”. К какой фигуре тогда вы относите себя?

К какой-то непонятной фигуре, которая как бы заглядывает через плечо. Когда, например, моя девушка сидит в интернете, я приподнимаю свою рожу над её плечом и смотрю. Вот, собственно, и всё. Или прошу её найти какой-нибудь фильм. Но сам даже пальцем не трогаю. Вообще (смеётся).

Но интернет сделал очень многие вещи доступнее: архитектурные памятники можно посмотреть в “Google картинках”, а чтобы насладиться коллекциями Лувра, достаточно лишь зайти на сайт парижского музея. Даже ваши работы легко найти по тому пресловутому запросу. Но как сделать такими же доступными вещи в реальности?

А нужно ли это? Немедленно отвечу: не нужно, конечно. Вспомним ситуацию, которая всему этому предшествовала. Ситуация, когда все питались обрывками информации, слухами, легендами. Это ситуация была гораздо более fruitful в смысле культуры, гораздо более плодоносящая, чем ситуация нынешняя, интернетская, когда все пропитано атмосферой всезнайства, которая работает на остывание интереса. Казалось бы, люди всем интересуются и всё знают, но получается в итоге так называемый эффект “золы”: всё оказывается присыпано таким серым порошком, любой вспыхивающий интерес тут же остывает. Я не сторонник того, чтобы все были обо всём хорошо информированы. Если всем всё разжевать и подать предельно ясно, получится ложный эффект знания. А это чистой воды наебалово. Человек вроде всё видит, но появляется какая-то шторка, заслоняющая неподдельный его интерес к предмету – в результате ты не видишь ничего. И наоборот, ознакомившись с обрывочным и неполным фрагментом, можно открыть для себя гораздо больше. Вот как, например, Дон Жуан влюбился в девушку, увидев только лишь ее пятку, мелькнувшую из под плаща.

Ваши произведения относятся к различным видам искусства: книги, картины, арт-перфомансы. Что из этого сложнее создавать? Что общего в процессе создания этих работ?  

Написание романа требует гигантских усилий и огромного количества времени, а рисунок создается за полчаса. Если же говорить про деньги, то за роман я не получаю вообще ничего, а за рисунки нормально платят и я могу на это жить. Таких асимметрий очень много в пространстве культуры, но тем не менее я делаю и то, и другое: и роман пишу, и рисунки рисую.

Мы слышали, что вы снимали порнофильмы, расскажете? 

Могу, да. Одной из моих мечт было совершенно могучее желание стать порно-режиссёром. И в какой-то степени мне это удалось. Но, конечно, это не приобрело каких-то коммерческих масштабов, все-таки я не коммерческий порно-режиссер. К сожалению. Но мне удалось снять несколько интересных эротических съёмок с моими друзьями, соратниками, и это было очень интересно и вдохновляюще. Современные порнофильмы существуют либо в виде индустриальных формулировок, либо в качестве каких-то любительских съёмок. Мне же хотелось чего-то предельно эстетизированного. Короче говоря, для меня это очень интересно, но как это встроить в современные действующие нормы, не представляю.

А вы пытались как-то презентовать свои съёмки, показывать кому-то?

Ну вот только друзьям. Мне всегда хотелось снять многолюдную оргию. Очень многолюдную оргию снять у меня, к сожалению, не получилось, но я работал с шестью актерами: три парня и три девушки, молодые чешские студенты. Съёмки проходили в Праге, где мы провели кастинг и отобрали девушек и ребят. Съемки получились довольно долгими, но при этом интересными — получилось все отлично. Было и еще несколько захватывающих опытов. Наверное, надо написать отдельную книгу “Как я был порно-режиссером”.

Сегодня многие молодые люди, которые любят рисовать, писать, петь, уходят в смежные области, например графический дизайн, архитектуру, журналистику или маркетинг. Что, как вам кажется, стоит делать молодежи чтобы сохранить аутентичность собственного искусства?

Непонятно, насколько мой опыт вообще может быть полезен в этом направлении. Во-первых, моя крайняя молодость пришлась ещё на советские годы, а это совершенно другая социально-экономическая ситуация. Во-вторых, я находился в достаточно тепличных условиях, потому что просто следовал по стопам своих родителей. Так что я даже не имею представления, что посоветовать нынешнему поколению.

Ваша выставка в Garage называется“ Человек как рамка для ландшафта”. Что вы чувствуете, когда ваши работы попадают в выставочные залы? Ведь оказавшись в музее, на глазах тысяч посетителей, ваши работы сами по себе становится частью этого ландшафта. 

Если все сделано как надо, тогда это вызывает положительные эмоции. Надеюсь, никто не будет введён, как говорили православные аскеты, “в прелесть”. А все нормально посмотрят выставку, и, не слишком уж перевозбудившись, пойдут домой, чувствуя себя хорошо.

Вспомним о вашей арт-группировке “Медгерменевтика”, которую вы организовали совместно с Сергеем Ануфриевым и Юрием Лейдерманом в 80-х. В чем была суть этого объединения? 

Ну ответить на этот вопрос прямо и коротко сложно, потому что решался целый спектр различных задач, и деятельность наша была довольно многоуровневой. С одной стороны, речь шла о терапевтических практиках, а с другой — мы занимались выработкой совершенно нового языка описания реальности. Работы, которые мы делали в сфере изобразительного искусства, представляли собой некие образцы и модели теоретических конструкций философского характера и эти модели должны были проиллюстрировать возможности этого самого нового языка. При этом происходило бурное мифотворчество, наиболее ярко представленное в нашем романе “Мифогенная любовь каст”, который мы с Сергеем Ануфриевым писали во время “медгерменевтивеского” периода. Этот роман тесно связан с историей МГ [Медгерменевтика— прим. ред.] и различными сферами опыта, который на нас обрушился в процессе наших экспериментов.

А как вы думаете: когда художники, архитекторы или писатели объединяются в такие группы, они становятся сильнее в плане своего творческого потенциала или наоборот?

Мне нравилось работать в группе. Но, к сожалению, возможность группового творчества слегка ограничена возрастом. Преимущество молодых людей состоит в том, что они могут более гибко сосуществовать друг с другом, им легче работать вместе. С возрастом часть этой гибкости утрачивается и, следовательно, возможность совместной деятельности уменьшается. Можно сказать, что сейчас я продолжаю работать с группой соавторов, которые трудятся уже в моей голове, а не в реальности.

Ваша выставка в Гараже не в последнюю очередь посвящена современной политике. Да и во время нашего интервью вы сами говорили, что росли при совершенно ином социально-политическом режиме. Что можете сказать о нынешнем политическом устройстве?

Очень двойственная тема. С одной стороны, сегодня внешней свободы больше, но при этом стало меньше свободы внутренней. Современный человек куда сильнее зависит от мнения других, чем человек советский, который был дико наглым и независимым, можно сказать “самоизмеряющимся”. Конечно, происходила какая-то социальная мимикрия, как и в любом другом обществе. Но эта мимикрия производилась более небрежно и, так сказать, похуистически, с привкусом советской халтуры. В этом и есть разница между поздне-советским и капиталистическим человеком, который вроде бы всегда стоит на страже своего эго, но в то же время готов прогнуться более радикально, нежели человек эпохи Союза. Советский человек всегда знал, что есть такая могущественная вещь, как саботаж. Будучи евреем, я могу прочертить четкую родственную связь между саботажем и таким сакральным понятием, как Шабат. Слово «саботаж» происходит от слова Шабат [Шабат— это праздничный день недели, когда евреи освобождены от работы]. То есть если человеку надо работать, эта самая работа заменяется имитацией — саботаж в чистом виде. Саботаж — сокральнейшая вещь, которая прикрывает ещё более сакральные практики. Как говорится в субботней молитве“ если ты воздержишься от разговоров о делах, если ты не будешь о них думать и говорить о них, то Я возвеличу тебя чрезвычайно и ты изведаешь радость пребывания с Господом“. Ничего более антикапиталистического, чем эта молитва, ни один Карл Маркс не придумал.

Саботаж — это, получается, некая форма свободы.

Конечно, да

Но нужна ли художнику эта свобода?

Мне кажется, дико нужна. Но у каждого художника собственный психотип, отличный от чужого. И кому-то эта свобода может показаться обременительной, или вообще ненужной, чересчур расслабляющей. Людям, близким к моему психотипу, она нужна как воздух.

Современному человеку все тяжелее найти время, чтобы выбраться в музей, а отыскать что-то в интернете не всегда удаётся. И, естественно, такой подход к жизни отражается на нашем увлечении искусством. Как вы думаете, как будет выглядеть потребитель искусства через 5, 10, 15 лет или ХХII веке? 

Я думаю, что вы не совсем правы. Интерес к музеям как раз-таки возрос за последнее время. Например, я не помню, чтобы в нулевых, 2007 или 2008, существовал фетишизм, связанный с современным искусством — сейчас он есть. А хорошо ли это — ещё большой вопрос. Я вам даже прочитаю стихотворение на эту тему, которое называется“ Арт-Мир”.

Арт-мир похож на тортик гниловатый,

где расплодилось множество червей.

Его хотели мы обложить слоями медицинской ваты,

Чтобы распад не хлынул на людей.

Но черви энергично разметали вату

Нам, санитарам, дали по зубам,

И бойко хлынули в буржуйские палаты,

Шустрят везде по крупным городам.

И даже молодежь, которая обычно

К седым червям относится цинично,

Теперь пред ними робко пала ниц.

Хотя мы разработали вакцины,

Но на лицо упадок медицины

И низкий уровень больниц.

Вы росли в семье художников, что во многом предопределило ваш карьерный путь. В какой сфере вы себя видите, если не искусство?

Я уже упоминал о каких-то своих мечтаниях, о работе порно-режиссёром (или обычным режиссером) или порно-актером, хотя это все так или иначе связано с искусством. Ну а если выходить совсем уж за рамки творчества, то даже не знаю, где бы мог я пригодиться. Возможно, я бы стал психотерапевтом, у меня есть какие-то такие задатки. А вот работать с точными науками у меня бы вряд ли получилось: по математике вообще полный провал.  Мне бы понравилось заниматься клаббингом, музыкой, может. Клубная культура меня всегда привлекала, хотя сегодня она находится в упадке. Вот мы сейчас обсуждаем музеи, которые, кстати, во многом и вытеснили правильную и здоровую культуру рейва. Я за возвращение к рейву. Вместо того чтобы мариноваться в музеях современного искусства, гораздо правильнее и естественнее молодым людям тусоваться и отплясывать на рейве, это гораздо полезнее для психики. Рейвы во многом исчезают — где они?

Политика подавляет?

Вот именно. А политика, в свою очередь, их подавляет по заказу коллективного бессознательного, которое решило, что надо сменить парадигму: вот потанцевали и хватит, теперь ходите в музеи. А мы, в свою очередь, можем тайно с этим не соглашаться и лелеять мечты о возвращении к рейвам. Ещё меня всегда очень привлекала культура санаториев и все терапевтические дела. Неплохо было бы стать директором санатория или создавать пансионаты нового типа, действительно оздоровлять people с помощью интересного сочетания терапевтических практик; в этом направлении я многое разузнал за последнее время о древней медицине, иглоукалывании, современных методиках. Например, появилась такая интереснейшая вещь, как газ ксенон, который японцы изобрели — очень полезная вещь, которую изначально использовали для недоношенных младенцев. На том же Западе, в Швейцарии, Альпах очень многие санатории просто исчезли и превратились в отели. А вот в странах бывшего социализма такие комплексы сохраняются, например, Карловы Вары, ставшие Меккой для курортников. В общем я бы мог заниматься исследованиями в области рекреации.

А вы не думали заняться дизайном одежды?

Да, у меня была очень даже классная коллекция. Но кроме публикаций в Vogue и Harper’s Bazaar, я ничего не получил из-за очень высокой себестоимости вещей — сейчас вся эта одежда висит у меня в шкафу, иногда Ксюша, моя девушка, ее носит. Но я не теряю надежды в будущем вернуться к этому.

 

 

Интересное в категории Мода